Хамарханов
С Александром Захаровичем мы сперва были на позициях преподавателя и студента. В БФ НГУ он давал нам спецкурс Истории науки Бурятии. Давал хорошо. Не так ярко, но всегда увлекательно и ровно. Сам предмет предполагал и воспоминания, и свободу рассуждений, а потому преподавание этого предмета доставляло АЗ большое удовольствие. Это ощущалось. Я тогда не знал, что по специальности он геолог, а не историк, как все думали. Не знал, что учился в Москве, работал в Казахстане на каких-то месторождениях, что, несмотря на свое образование, всегда безумно любил историю, что писал неплохие стихи. Я и сейчас многое не знаю о нем, хотя могу твердо сказать, что мы были друзьями тот короткий срок, отмеренный ему до скоропостижной смерти в 2006 году.
Я не помню точно, в каких обстоятельствах мы снова стали с ним общаться, помню лишь, что работал он тогда в Министерстве культуре в отделе Информации. Я, кажется, пришел тогда туда за чем-то, и он узнал во мне одного из своих не очень прилежных учеников. Мне нравился его басистый голос, чувство юмора и талант рассказчика. Мы сразу нашли много общего в наших интересах и стали регулярно общаться. Когда я его встретил в 2001 году ни он, ни я не знали, что жить ему осталось пятилетку.
Несмотря на свою двусмысленность в науке, АЗ обожал все, что связано со знанием и исследованием. Слово наука он всегда произносил с непафосным подобострастием, и сам, кстати, был неплохим, хотя и не вполне реализовавшимся, ученым. Его конек - бурятское национальное движение начала XX века. Иногда, слушая его, я думал, что этот длинный нескладный человек ошибся в рождении лет эдак на сто. То время будто бы представлялось ему намного реальнее, чем нынешнее. Будучи из иркутских бурят, АЗ был, как мне казалось, убежденным шаманистом и оправдывал многое из того, что обычно бросается в упрек этой системе верований. При этом в нем никогда не было иркутскоцентричности, которой страдают некоторые буряты. В этом отношении он был очень объективен. Ценил целостность народа и очень любил родные места. Я замечал, что он никогда не осуждал людей, хотя и очень сокрушался их ошибкам и слабостям (с его точки зрения, разумеется). Из всего, о чем мы говорили, хорошо помню его критические замечания в адрес исследований Сергея Батомункуева, но при этом он с уважением и даже с любовью о нем отзывался, называя его заблуждающимся Михаилом Богдановым наших дней. Считал Гомбожапа Цыбикова настоящим, истинным ученым, с чем я не согласен, но он считал именно так. Всей душой любил Жамцарано и Агвана Доржиева, но больше времени посвятил изучению иркутских деятелей бурятского движения: Михайлову, Сахьяновой. Последнюю пытался оправдать, как и вообще многих ранних иркутских большевиков. Его заветной мечтой было написание истории бурятского национального движения. Я уверен, что это была бы очень интересная книга, но ей не суждено появиться на свет, по крайней мере в его авторстве.
АЗ позвонил мне как-то в сентябре 2006 года и попросил приехать к нему в больницу. Там он сказал, что у него последняя стадия рака поджелудочной железы, что жить осталось недолго, месяц-максимум два. Потом, правда, встряхнулся и стал вспоминать Солженицына, который свой рак вылечил как-то. В Улан-Удэ тогда приехала моя американская подруга Тристра НовыйГод, они с АЗ тоже очень дружили. И мы с Тристрой ходили к нему в больницу пару раз. Он оживлялся, радовался, принимался много говорить, как всегда интересно. Говорил о том, как встречался с Гумилевым, о каком-то бурятском физике, который вел переписку с Эйнштейном, а потом сжег письма великого физика в страхе перед репрессиями. С приближением смерти он стал еще мягче, чувствительнее, может, даже сентиментальнее, что очень понятно, когда речь идет о неизлечимо больном. Вспоминал, как однажды стихи его попали в Антологию русской поэзии, вышедшей в США. Вспоминал, как ездил в Японию, как в Министерстве Японии его кандидатуру заменили каким-то чиновником, но японская сторона заартачилась: “Только Хамарханова!” Смеялся, как всегда широко и громко. Я как сейчас помню светлую одиночную палату, его уже начавшего неудержимо худеть и желтеть. Поджелудка начала отказывать, пища не усваивалась, просилась обратно, желчь растекалась по организму, начинались боли. Его рельефное колоритное лицо заострилась, орлиный нос будто бы стал еще орлинее.
Наши разговоры отвлекали его от боли, от больничного быта. Потом ему стало совсем плохо и его отправили домой умирать. Я пару раз приходил к нему домой, он показывал мне свои книги. В последний раз я пришел к нему в середине декабря, мы сидели долго говорили. АЗ говорил, что стало совсем худо, он и вправду уже походил на скелет. Договорились, что приду через неделю. Но я смог только через две. Пришел без звонка, дверь открыта. Зашел, а в гостиной квартиры гроб с венками и заплаканная жена.
Я опоздал на один день. Он ждал.
До сих пор не могу простить себе этого, как и много другого.
May 22nd, 2008 at 4:42 am
ом мани падме хум.
May 22nd, 2008 at 9:53 am
Һайн хүн байһан лэ даа. Ум маани бадмэ хум.
December 11th, 2008 at 11:14 pm
Большим озарением порой оказывается узнавать о людях, которых когда-то видел или заочно знал, но не задумывался о том, что несут они в себе. АЗ преподавал для параллельного отделения (у историков по-моему) когда я учился на ВФ БГУ.